Последнее лето Высоцкого: «Мама, я сегодня умру»
Он уходил на пике Олимпийского безмолвия, оставив нам не только песни, но и загадку последней ночи. 25 июля 1980 года страна потеряла голос, который не смогли заглушить ни цензура, ни время.
За несколько часов до того, как часы остановились, он произнес фразу, ставшую пророческой. Мать Нина Максимовна, просидевшая с ним весь день, услышала от сына: «Мама, я сегодня умру». Эти слова, сказанные в квартире на Малой Грузинской, эхом разнеслись по истории, но тогда, в душном июле, они прозвучали лишь для самых близких.
Гамлет уходящего времени
Июль 1980 года выдался для Владимира Высоцкого судьбоносным. За неделю до смерти он трижды выходил на сцену. 16 июля в подмосковном Калининграде (ныне Королёв) прошел его последний концерт. Зрители разделились на два лагеря: одни видели в нем прежнего задиристого барда, другие — с трудом узнавали отекшее лицо артиста, который в 42 года выглядел глубоким стариком.
Спустя два дня, 18 июля, он в последний раз сыграл Гамлета на сцене Театра на Таганке. Актриса Алла Демидова вспоминала невыносимую духоту и лекарства, которые Владимир глотал в антрактах. Польский актер Даниэль Ольбрыхский, видевший ту игру, говорил, что перед ним был смертельно уставший человек, игравший, тем не менее, феноменально.
Организм артиста был разрушен многолетней борьбой с зависимостями. Ситуация усугубилась 19 июля, когда в Москве стартовала Олимпиада-80. Город превратился в режимный объект, все аптеки взяли под строгий контроль, и получить жизненно необходимые препараты стало невозможно. Врач-реаниматолог Анатолий Федотов, близкий друг Высоцкого, объяснял трагедию просто: водка стала заменой. Но она разрушала организм гораздо грубее наркотиков.
Клубника, тайга и консилиум
За день до ухода, 23 июля, в квартире на Малой Грузинской собрался консилиум врачей из института Склифосовского. Вердикт был суров: везти в больницу нельзя — состояние критическое, в крови огромное количество лекарств. Госпитализацию отложили до 25 июля, до которого он не дожил всего несколько часов.
Днем 24 июля приехала мать, а подруга Оксана Афанасьева купила на рынке свежей клубники и накормила Владимира ягодами со сливками. Это был жест заботы, последнее проявление быта в доме, где уже витала смерть.
В тот день Высоцкий строил планы. Он съездил в ОВИР за паспортом, собираясь 29 июля лететь в Париж к жене Марине Влади. Администратор театра Валерий Янклович вспоминал: Владимир клятвенно обещал завязать с привычками и даже шутил, что, возможно, уедет в тайгу. Эти слова оказались последней надеждой, которой не суждено было сбыться.
«Что ты орёшь, как сумасшедший?»
Вечером 24 июля друзья собрались у соседа, фотохудожника Валерия Нисанова. По воспоминаниям поэта Юрия Емельяненко, Высоцкий пел песни. Это было его последнее «прости». Вадим Туманов спросил его: «Володя, ну что ты орёшь, как сумасшедший?». Последовал ответ, который объяснил всё творчество поэта: «А я иначе не могу».
Около часу ночи Высоцкий спустился в свою квартиру. На кухне сидели друзья, готовили яичницу, пили шампанское. Анатолий Федотов сделал ему укол снотворного, чтобы унять метания и боль в сердце. Высоцкий затих на маленькой тахте.
Тишина, ставшая вечностью
Ночь с 24 на 25 июля была адской. Владимир метался, стонал, хватался за грудь. Изможденный врач Анатолий Федотов, дежуривший у постели, и Оксана Афанасьева уснули от изнеможения. Федотов проснулся от странной, зловещей тишины. Будто кто-то дернул его за плечо.
Он бросился к тахте. Зрачки были расширены, пульса не было. Реанимация не помогла — губы уже стали холодными. Остановка сердца на фоне инфаркта произошла между тремя и половиной пятого утра. До 25 июля, дня госпитализации, оставались считанные часы.
Федотов до конца жизни не простил себе этого сна. Оксана Афанасьева говорила, что заснула лишь потому, что наступила та самая тишина, в которой Высоцкий наконец перестал кричать.
Олимпийское молчание и стотысячная очередь
Утром Всеволод Абдулов позвонил в Париж Марине Влади. Телефонистки межгорода, услышав новость, разнесли её по Москве быстрее любого радио. Однако официальные власти, озабоченные имиджем Олимпиады-80, приняли решение не сообщать о смерти «неудобного» поэта. Лишь короткая заметка в «Вечерней Москве» и некролог в «Советской культуре» пробились сквозь цензуру.
Но народ узнал правду. У Театра на Таганке и дома на Малой Грузинской собрались стихийные очереди. Согласно сводкам ГУВД, на Таганской площади собрались более ста тысяч человек. Очередь растянулась на десять километров — до Кремля. Вопреки милицейским кордонам, на крышах окрестных зданий сидели люди. Олимпиада словно остановилась.
Никто из купивших билеты в театр не вернул их обратно — они стали реликвиями.
«Больше никогда»
28 июля в три часа ночи в доме на Малой Грузинской прошла панихида. Пришли родители, сыновья Аркадий и Никита, обе супруги — Людмила Абрамова и Марина Влади. Тело прощались на сцене Таганки. Гроб установили там, где он играл Гамлета. Могила на Ваганьковском кладбище (участок №1) мгновенно стала местом паломничества.
В свидетельстве о смерти указали острую сердечно-сосудистую недостаточность. Вскрытия по просьбе родителей не проводили. Долгие годы после смерти его творчество оставалось под запретом. Первый сборник «Нерв» вышел в 1981-м, а легализация началась лишь в 1986-м. Посмертно он получил звание заслуженного артиста РСФСР и Государственную премию СССР за образ Жеглова и авторские песни.
Прошло более сорока лет. В 2017 году ВЦИОМ признал Высоцкого вторым по значимости кумиром XX века после Юрия Гагарина. 47% назвали его певцом, 25% — поэтом, 13% — актером. Но он был больше, чем сумма этих ролей. Он был совестью эпохи.
Марина Влади написала: «Больше никогда — эти два слова душат меня. Как могли исчезнуть столько таланта, щедрости, силы?»
В последнем стихотворении, написанном за пять дней до смерти, есть строка: «И снизу лёд, и сверху — маюсь между...» Он остался между небом и землей, между правдой и ложью, между жизнью и бессмертием. Он остался живым в каждой песне, которую мы поем до сих пор.
«Кому сказать спасибо, что — живой!»